Он рассказывает историю, от которой у меня сжимается горло, хотя я ее уже слышу не впервые. Это про его жену. И про его дочь. И про решение, которое большинство врачей назвали бы безумием, а он принял, потому что знал больше, чем позволяла «общепринятая» рамка.
1988 год. Жена Блюминга, Марта, находит маленький узелок в груди. Он казался доброкачественным, но его решили удалить на всякий случай. Хирург вышел из операционной и сказал слова, которые Блюминг запомнил на всю жизнь.
Марте провели лечение. Химиотерапия отбросила её в менопаузу — резко, в 45 лет. И начались симптомы. Приливы. Потеря либидо. Болезненная сухость. Бессонница. Тревога. И то, что мучило Марту больше всего — туман в голове: она не могла вспомнить номера телефонов, не могла следить за сюжетом книги.
Марта попросила мужа-онколога об одном: выпиши мне эстроген или “я не хочу так больше жить”.
Он отказал. Считалось, что эстроген может спровоцировать возвращение рака. Каждый учебник это утверждал. Каждый коллега это повторял. И Блюминг, как ответственный врач, сказал нет.
Но это «нет» не давало ему покоя.
Блюминг начал копать. Не потому что хотел оправдать какую-то теорию. А потому что перед ним каждый день сидели реальные женщины, его пациентки, прошедшие через рак груди и просили о помощи. Они страдали. А он повторял то, что написано в учебниках, и чувствовал, что что-то не складывается. Позже он сделает исследование, куда включит и свою жену.
Если эстроген действительно вызывает рак груди, почему заболеваемость раком растёт после менопаузы, когда эстроген падает? Она должна была бы снижаться. Но нет, она продолжает расти в каждом десятилетии жизни.
Если эстроген «кормит» рак, то почему высокие дозы эстрогена десятилетиями использовались для лечения метастатического рака молочной железы? Это же абсурд: лечить рак тем, что его якобы вызывает. Но это работало.
Если эстроген опасен, почему женщины, у которых рак обнаруживали на фоне приёма ЗГТ, стабильно имели лучший прогноз, чем те, кто гормоны не принимал?
Во время беременности уровень эстрогена вырастает в десять раз. Десять. Если эстроген — причина рака, то каждая беременность должна быть катастрофой. Но у женщин, у которых рак обнаруживался во время беременности, прогноз не ухудшался. А прерывание беременности, то есть резкое снижение эстрогена, не давало никаких преимуществ.
Блюминг осознал: он столкнулся с убеждением, которое было «логичным, общепринятым и ошибочным». И он уже видел такое раньше.
Параллель, которая многое объясняет
За несколько лет до этого Блюминг прошёл через другую битву, с хирургами, которые делали радикальную мастэктомию. Удаляли не только опухоль, но и всю молочную железу, и всё вокруг. Это считалось единственным правильным подходом более полувека.
Когда появились данные, что лампэктомия — удаление только опухоли — даёт такую же выживаемость, хирурги сопротивлялись отчаянно. Начальник хирургического отделения в больнице Блюминга ходил из операционной в операционную, и когда хирург отвечал: «Мастэктомия», — кричал одобрительно.
Коллеги прямо сказали Блюмингу: не продвигай лампэктомию, иначе хирурги перестанут направлять к тебе пациентов. Ты потеряешь практику.
Он не послушался. Он собрал команду из 39 специалистов — онкологов, хирургов, радиотерапевтов, патологов и провёл совместное исследование. Когда отправил статью в Annals of Surgery с 39 соавторами, редактор сказал: «Три. Максимум три автора». Блюминг ответил: «Нет. Все тридцать девять. И укажите специальность каждого». Редактор согласился.
Сегодня лампэктомия — стандарт. А тогда её называли «халатностью».
Он видел этот паттерн: то, что сегодня считается безумием, завтра становится стандартом. Но между «безумием» и «стандартом» — годы, когда реальные люди страдают из-за чужого страха.
Мальчик, бабушка из Аушвица и непубликованный протокол
Была ещё одна история, которая, я думаю, научила Блюминга думать за пределами учебников.
К нему попал шестнадцатилетний мальчик с саркомой Юинга — редким агрессивным раком костей. В те годы выживаемость при этом диагнозе была близка к нулю. Бабушка мальчика посмотрела Блюмингу в глаза и сказала следующие слова: «Я пережила Аушвиц не для того, чтобы смотреть, как мой внук умирает от рака».
Блюминг обзвонил всех. Ведущих специалистов по саркомам в США — никто не знал эффективного лечения. Протоколы были, результатов нет. Ни одна опубликованная работа не давала надежды.
И тогда он нашёл Джеральда Розена из Memorial Sloan Kettering — онколога, который лечил более пятидесяти молодых пациентов с саркомой Юинга интенсивной комбинацией химиопрепаратов. У подавляющего большинства опухоль исчезала и не возвращалась. Но Розен ещё не опубликовал результаты. До публикации оставался год.
У Блюминга не было опубликованных данных. Не было «доказательной базы» в формальном смысле. Был только врач с опытом, который видел результат своими глазами.
Блюминг принял решение. Применил этот протокол. Тот мальчик сегодня — здоровый мужчина средних лет.
«Папа, почему ты просто не скажешь мне — да или нет?»
Прошли годы. Блюминг продолжал исследования. Собрал данные десятков исследований. Опубликовал работы, которые системно разбирали и разбивали миф о связи эстрогена и рака груди.
А потом рак нашли у его дочери. Ей было тридцать пять.
Поскольку у Марты рак диагностировали тоже относительно рано в 47 лет они проверили генетическую предрасположенность. Все тесты на BRCA оказались отрицательными. Дочери удалили опухоль, провели лучевую терапию. Она не могла забеременеть ещё до диагноза в итоге прибегла к ЭКО и родила дочь. Внучку Блюминга.
Прошло двенадцать лет. Дочь подошла к перименопаузе. И задала отцу вопрос, который он задавал сам себе много раз: «Стоит ли мне начать ЗГТ?»
Они долго разговаривали. Она прочитала раннюю рукопись его книги. И сказала: «Папа, я в замешательстве. Раньше, когда мне нужен был медицинский совет, ты всегда указывал направление, которое считал правильным. Никогда не было проблем с твоими рекомендациями. Так почему ты просто не скажешь мне — принимать гормоны или нет?»
Вот что он ответил — и это ответ, который стоит прочитать дважды:
«Я не могу гарантировать, что рак не вернётся с гормонами или без них. Я хочу, чтобы ты оставалась здоровой на протяжении того, что, надеюсь, будет долгой жизнью. Я дал тебе данные о пользе и рисках ЗГТ. И ты, и я понимаем, что решение не принимать гормоны тоже имеет последствия — ты потеряешь их многочисленные преимущества. Так же, как и решение их принимать».
Его дочь решила начать ГЗТ.
Почему это должно изменить наш взгляд
Это не история про то, что «гормоны безопасны, принимайте все». Блюминг — учёный. Он не говорит «безопасно». Он говорит: «Вот данные. Риск отказа от гормонов тоже риск. И он часто больше, чем риск их приёма».
Вот что мне кажется самым важным в его истории: когда дело касается лично тебя — твоей жены, твоей дочери, ты не можешь прятаться за формулой «ну, доказательная медицина говорит, что…». Ты вынужден думать глубже. Смотреть шире. Учитывать то, что «общепринятая рамка» оставляет за кадром.
Болезни сердца убивают в семь раз больше женщин, чем рак груди. Женщина после 60 вдвое вероятнее столкнётся с болезнью Альцгеймера, чем с раком молочной железы. Даже те, кто перенёс рак груди, чаще умирают от сердечно-сосудистых заболеваний. Эстроген снижает эти риски существенно, по данным десятилетий наблюдений.
А страх ЗГТ, основанный на исследовании WHI 2002 года? Это отдельная детективная история. В 2002 году WHI объявило: ЗГТ опасна, повышает риск рака и сердечных заболеваний, сокращает жизнь. Миллиарднодолларовое исследование, заголовки на первых полосах.
Но сами исследователи WHI к 2020–2021 году тихо отозвали почти все свои тревожные выводы. В 2019 году они же написали, что ЗГТ — наиболее эффективное лечение симптомов менопаузы. Это после того, как в 2003 году утверждали, что ЗГТ «не оказывает клинически значимого влияния на качество жизни». В 2020 году: после 19 лет наблюдений у женщин на эстрогене заболеваемость РМЖ оказалась на 23% ниже. В 2021 году: после 20 лет наблюдений — на 40% ниже смертность от рака груди у женщин, принимавших эстроген.
Они признали: эстроген не повышает общую смертность. Не увеличивает смертность от сердечных заболеваний. Увеличивает продолжительность жизни, особенно если начат в первые годы после менопаузы.
Пресс-конференции с извинениями не было. Заголовков «Простите, мы ошиблись» не было. Блюминг пишет: мы всё ещё ждём.
Между первым заголовком «ЗГТ убивает!» и тихим разворотом — двадцать лет. Двадцать лет, в течение которых миллионы женщин страдали от приливов, теряли когнитивные функции, ломали шейку бедра и умирали от инфарктов. Потому что им и их врачам — было страшно.
Но история Блюминга — это только половина ответа
И вот здесь я хочу рассказать то, чего нет в его книге. То, что я вижу как врач системной и функциональной медицины с двадцатилетним опытом. Это становится очевидным, когда ты смотришь на проблему менопаузы не через одну линзу — гормональную, а через все шесть.
Блюминг блестяще доказал: бояться гормонов не нужно. Но я вижу другую крайность и она набирает обороты. Женщины читают такие истории, бегут к врачу с требованием «выпишите мне эстроген» и думают, что проблема решена. Нет. Не решена.
Даже если вы убрали страх и приняли решение в пользу ЗГТ, этого недостаточно. Гормоны не работают в вакууме. Они работают в теле. И состояние тела определяет, как именно гормоны подействуют.
Я работаю с концепцией шести осей старения: иммунитет, воспаление, митохондрии, нервная система, циркадные ритмы, микробиота. Каждая ось связана с гормонами, но ни одна не решается одними гормонами.
Если у женщины хроническое системное воспаление, а оно есть у большинства, клеточные рецепторы к эстрогену работают хуже. Гормон в крови есть, а клетки его «не слышат». Без работы с воспалением ЗГТ даёт половину возможного эффекта.
Если нарушена кишечная микробиота, а она нарушена почти у всех, страдает метаболизм эстрогена. Существует «эстроболом» — группа кишечных бактерий, которые определяют, как именно эстроген перерабатывается и выводится.
Если митохондрии — энергетические станции клеток в упадке, то нейропротекторный эффект эстрогена на мозг будет минимальным. А ведь именно защита мозга один из главных аргументов в пользу ЗГТ.
Блюминг показал: не нужно бояться гормонов. Я добавляю: но нужно подготовить для них почву и подобрать биоидентичные формы.
Что с этим делать
История Блюминга учит главному: самые важные решения в медицине принимаются не по инструкции. Они принимаются, когда ты достаточно глубоко понимаешь систему, чтобы видеть дальше шаблона.
Для женщин это означает: разобраться с гормонами невозможно, не разобравшись сначала с тем, как работает организм как целое. Как связаны питание, воспаление, кишечник, митохондрии, стресс, сон. Потому что именно на этом фундаменте строится любое грамотное решение, включая решение о гормональной терапии.
Именно этому мы учим в программе «Системный нутрициолог» — научному подходу к питанию и нутритивной поддержке, который учитывает биохимию организма, а не отдельные симптомы. Это система мышления, которая позволяет разобраться в любой клинической ситуации. Это та база, без которой разговор о гормонах остаётся разговором вслепую.
А летом мы запускаем отдельную программу, полностью посвящённую гормональной теме — глубоко, системно, с разбором всего того, о чём я начала говорить сегодня. Но чтобы участвовать в ней осмысленно нужна именно системная база.
Хотите узнать подробности переходите на наш сайт.
А если эта история задела вас так же, как задела меня в Гарварде перешлите её тому, кому она нужна. Маме. Подруге. Сестре. Не для того чтобы бежать за рецептом. А для того чтобы перестать бояться и начать думать шире.
